Главная
Биография
Библиотека
Случайный анекдот

Алексеев Эдуард Иванович

Сайт писателя




Алексеев Эдуард Иванович - СНОВИДЕНИЕ.


    Сон был удивительный. Будто бы и не сон, а явь - настолько ярко и четко все отпечаталось в памяти. Григорий Николаевич открыл глаза и уставился в потолок. Душа его все еще пребывала в том высшем мире, который открывается человеку, когда он влюблен. Да, Григорий Николаевич во сне влюбился. И влюбился не в кого-нибудь, а в собственную жену. Правда, с женой своей Григорий Николаевич давным-давно развелся и с тех пор не видел ее и даже не знал - жива ли...
    И влюбился Григорий Николаевич во сне своем так, как влюблялся обыкновенно в молодости: со всей силою своей души, без края и без остатка. А влюблялся он в молодости часто, хотя, как правило, безответно, без всякой надежды на взаимность - потому что предмет его любви всегда виделся ему в таком ореоле святости и совершенства, что сама мысль приблизиться к нему или даже подумать о чем-то таком, более земном, казалась ему кощунственной. Проходило время, неразделенное и невостребованное чувство затухало и - свято место пусто не бывает! - перед глазами Григория Николаевича появлялся новый лик, новый образ. И с новой силой начинало гореть его сердце, страдать душа и смущаться разум. Хотя, конечно, бывало и так, что молодому Григорию Николаевичу отвечали взаимностью. И тогда у него случался любовный роман - возвышенный, одухотворенный, весь в одном порыве и на одном дыхании. Но ... Но случалось это редко и продолжалось недолго: окунувшись в земные тревоги, душа его, приземлившись и почувствовав некоторую несовместимость гармонии духа с гармонией тела, снова воспаряла вверх в поисках святого и безгрешного -и Григорий Николаевич влюблялся опять. Так продолжалось до тех пор, пока он, наконец, не женился. И хотя влюбчивость с женитьбой не проходит, сила его последующих влечений уже не была такой, как прежде. Да и увлечения эти проходили теперь гораздо быстрее, потому что времени и возможностей для этих своих любовий у него стало гораздо меньше: все влюбчивые ревнивы, и он ревновал свою жену ко всем, которые так или иначе окружали ее в жизни или могли окружать в будущем - к общим друзьям и знакомым, коллегам по работе, а также и к новым друзьям и знакомым, которые постоянно продолжали появляться в доме у Григория Николаевича: Григорий Николаевич, надо сказать, был общителен. Так что мысли его теперь были заняты в основном лишь одной проблемой: вовремя заметить возможное увлечение своей жены кем-то из общих знакомых - а может быть даже, и посторонних! - и вовремя это дело пресечь. А в том, что такое увлечение возможно, Григорий Николаевич не сомневался: собственный пример у него всегда был перед глазами.
    Жена его не относилась к тем идеалам красоты, которые он каким-то образом сформировал в себе по отношению к женщинам. Но любовь не отыскивает незавершенные черты форм и линий, она наделяет их завершенностью в зависимости от того, что именно требуется для этой завершенности. И Григорий Николаевич видел в своей жене только полное совершенство и, более того, считал, что и все остальные вокруг должны видеть в его жене тоже самое.
    И ревность - непременный спутник влюбленного, которому кажется, что все вокруг смотрят на его обожаемую именно его глазами, - ревность, как ей и полагается, делала свое черное дело: ссоры и укоры, подозрения в возможной или невозможной по каким-то причинам сейчас, но возможной потом неверности и конечно измене, - сделали их жизнь невыносимой. Этому не мешали даже его временные увлечения другими женщинами. Для других у него теперь действительно не хватало времени: каждый раз он вспоминал, что у его жены вдруг тоже может возникнуть - как у него, например, - роман с кем-то, и он бросался домой, чтобы с новой неистовостью приняться за "расследование" и допросы: где была днем, с кем разговаривала, почему опоздала к ужину... Если была возможность, Григорий Николаевич сам провожал ее на работу и сам встречал после работы. Когда такой возможности не было, он придумывал способы, как незаметно проследить за ней, когда она возвращается домой: устраивал "засады" в соседних подъездах, подсматривал из окна темной кухни... Но нет, никак не мог он уличить ее в какой-то неверности - и это еще более распаляло его и сбивало с толку: ведь если мог в кого-то влюбляться он сам, значит в кого-то могла влюбиться и она! Но у него-то это увлечение временное и , конечно, пройдет, а у нее-то ... А у нее-то - нет!
    Конечно, были не только ссоры и подозрения. Были и счастливые мгновения. Счастливые мгновения, счастливые дни, недели и даже месяцы. Но едва появлялся повод для каких-то подозрений - равнодушный взгляд в его сторону или что-нибудь другое, - и его неистребимая, несгибаемая ревность снова возвращала все на свои места. Мысль о том, что жена может полюбить другого, и тот, другой, тотчас обольстит ее, не оставляла его надолго: ведь он был влюбчивый и не мог представить себе человеческую жизнь без влюбленности.
    Идеальная женщина, может, и нашла бы слова, которые могли каждый раз рассеивать его тяжелые мысли о несовершенности человеческой природы. Но она была невлюбчивая и не понимала, как можно ревновать к тому, которого нет. И он снова и снова насыщался мыслью о неизвестном и неопределенном: вдруг его жену кто-то сумеет соблазнить - ведь он не переживет ее грехопадения! Эта мысль так изматывала его, столько доставляла страданий ему и, конечно, ей, что возвратившись после очередной "засады" домой, он уже не мог быть ласковым, любящим и ни о чем не расспрашивать ее; каждый раз он снова и снова начинал свои простые, как ему казалось, вопросы о том, как у нее прошел день: где была, с кем встречалась, о чем разговаривала и что делала - там, без него! И все заканчивалось очередной ссорой...
    Естественно, продолжаться бесконечно так не могло. В очередной приступ подозрения в измене, он уволился с работы, собрал свои вещи и уехал в другой город. Да так и остался там, и больше никогда уже не возвращался назад. И даже не узнавал, что с ней и как там она без него - время отодвинуло и эту его любовь.
    Дальнейшие годы протекали для него спокойно и размеренно, без особых тревог, без особых стрессов и ожиданий. И хотя иногда Григорий Николаевич продолжал еще ненадолго в кого-то влюбляться, второй раз он уже не женился - боялся опять очутиться в том кошмаре, в котором прожил почти десять лет.
    К пятидесяти годам Григорий Николаевич преуспел на службе и занял прочное место в том обществе, в котором жил. И, вспоминая прежнюю жизнь, теперь чувствовал себя абсолютно уверенно. А в своем окружении слыл удачливым и добрым малым. И это на самом деле было так: то изматывающее, уничтожающее его день и ночь чувство ревности и страдания, которые он испытывал раньше, когда был женат, больше уже не возникали в нем; он твердо усвоил, что ревность - одна из самых разрушительных черт в человеке. И даже подсмеивался над другими, которые иногда напоминали его самого в прежние годы. Даже жалел их: ведь им предстояло еще столько пройти... Столько мук, столько страданий!
    ... Григорий Николаевич смотрел в потолок и вспоминал свой сон: только что, где-то в незнакомом месте, он видел ее, свою жену, разговаривал с ней, пытался казаться там, перед ней, как всегда равнодушным и как бы со стороны. Но он так любил ее, и такая она была для него близкая, красивая и желанная... И она конечно чувствовала, видела, какими глазами он смотрит на нее и, по своему обыкновению, слегка кокетничала - как прежде.
    Григорий Николаевич подумал, что лицо ее сейчас - после стольких-то лет! - наверное уже не такое красивое, как прежде. Да и фигура, конечно, не та. Прежде-то... Но даже и постаревшее ее лицо и, возможно, потерявшая прежние формы фигура были для него сейчас - вне зависимости от того, что могло быть на самом деле! - самыми совершенными из всех человеческих. Григорий Николаевич закрыл глаза, силясь вызвать в памяти время, когда они были вместе. Но - странно! - все кошмарное, что наполняло его тогда, все куда-то исчезло. Плохое не виделось, вспоминалось только доброе и счастливое. Сердце трепетало радостью, душа наполнялась светом и любовью.
    Откуда-то сбоку всплыли ее глаза - родные, близкие, бесконечно любящие, - и щемящая тоска вдруг коснулась его висков. И Григорий Николаевич весь напрягся, силясь понять, почему так радостно и легко у него на душе, почему так светло и так пронзительно щемяще при воспоминании о том времени, которое он всегда считал для себя потерянным. И вдруг понял: это были лучшие, самые счастливые годы в его жизни.
    Григорий Николаевич встал с постели, надел халат и прошел на кухню, чтобы сварить, по обыкновению, кофе и выкурить сигарету. Но почему-то не хотелось ни кофе, ни сигарет: день за окном был какой-то хмурый, неласковый. Стояла поздняя осень. И впереди была зима - холодная и неуютная. Душа остывала.

Скачать другие произведения автора

1    2    3